ГУЛАГ. 501-я стройка - UNREGISTERED VERSION

Перейти к содержимому

Главное меню

Спаси и сохрани

БИБЛИОТЕКА > Статьи


Липатов Всеволод Михайлович


Иногда я задумываюсь, что происходит вокруг меня. Какие события подталкивают, и к каким действиям? И когда вдумываюсь, становиться страшно. Все предопределено в этом мире, и от меня ничего не зависит, у меня, оказывается, есть какая-то цель, но непонятно кем поставленная, и когда я пытаюсь свернуть на другой путь, найти свою дорогу, всегда найдется что-то, что поставит на путь. Истинный или нет, другой вопрос. Так моя судьбы оказалась связанной с историей 501-й стройки.
  Май в 2003 году выдался, как это часто бывает на Севере, очень сырым, в оврагах лежал снег, реки еще полностью не вскрылись ото льда, было холодно. Но нашей экспедиции крупно повезло, именно 21 мая день выдался сухим и теплым, светило солнце и мы сочли это добрым знаком. Наш вертолет взял курс в сторону Надыма. Именно в ту сторону строилась эта дорога. Навстречу из Норильска сооружалась 503-я стройка.
  По замыслу Кремлевских стратегов, эта железная дорога должна была стать альтернативой Северному морскому пути, и соединить европейскую часть России с ее восточными окраинами. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Почему-то в одночасье было свернуто строительство, несмотря на то, что большая часть железнодорожного полотна было построено, налажена инфраструктура. Одной смертью Сталина это объяснить невозможно. Тем более объемы работ стали сокращаться за несколько лет до 1953 года. Так же не все ясно с причинами начала строительства. Как отмечает заместитель директора по науке Западно-Сибирского гуманитарного института (г. Надым), Вадим Гриценко, документы, связанные с обсуждением и обоснованием начала такого колоссального строительства на далеком Севере он до сих пор не обнаружил. Может, их уже нет в природе, то есть были уничтожены во время очередных чисток архивов, которые начал Абакумов по приказу Хрущева. Но, скорее всего, эти архивные дела до сих пор засекречены или переданы в так называемый Президентский архив.
  Под нашим вертолетом бесконечно тянутся две тонкие железные линии. Железнодорожное полотно очень сильно изуродовано, кажется, сама природа старается уничтожить все следы пребывания человека. Вечная мерзлота выталкивает наверх дело рук человеческих, болота их втягивают в себя, редкий тальник стыдливо пытается прикрыть недостроенную дорогу. Сверху хорошо видно, как железнодорожное полотно то вспучивается верх крутым горбом, то ныряет в разлившиеся весенние речушки, которых в это время очень много. Остатки редких мостов сиротливо торчат деревянными быками, на которых каким-то чудом держаться остатки рельсов. Такая безрадостная картина тянется около получаса. Иногда, где-то внизу среди серого тальника мелькнут руины каких-то деревянных строений, и только если взглянуть сверху, можно понять, что здесь стоял лагерь, или как тогда говорили – колонна.
  Сейчас даже не вериться, что еще в середине восьмидесятых годов, от Салехарда до Надыма можно было доехать на дрезине. Сейчас уже практически ничего не сохранилось. Свою руку приложил и человек. Охотники, рыбаки, туристы, водители (по этому маршруту проходит зимник) в силу своих способностей разрушали лагеря.
  Но вот, наконец, мы садимся. Надо отдать должное нашим вертолетчикам, найти в этих местах более менее приличное место для посадки, а потом и умудриться посадить «восьмерку» – надо обладать огромным опытом.
  Мне часто приходилось бывать в тундре, в полярном лесу, и я всегда наслаждался северной тишиной, на юге почему-то такого величественного молчания природы нет. Но здесь было все как-то по-другому. Даже сонные комары не могли ее разогнать, не слышно было ни одной птицы. Первоначальное любопытство мгновенно испарилось, как роса от солнца. Сразу вспомнились рассказы, что здесь погибли бесчисленные тысячи людей. Старожилы рассказывают, что под каждой шпалой лежит по человеку. Даже если это не так, то погибших должно быть все равно много, очень много. А ведь никто не считал искалеченные судьбы выживших и оставшихся на воле родных и близких. Кажется, чувства заключенных до сих пор витают в воздухе, и даже солнце не может разогнать мрачную ауру, повисшую здесь навсегда.
  Эта мысль отчетливо встала передо мной, когда мы продирались сквозь густой тальник к лагерю. Здесь сохранилось несколько бараков. Побродив по ним, по территории лагеря, мы решаем лететь дальше, тем более вертолетчики сказали, что есть лагеря, которые сохранились гораздо лучше.
Грохот вертолетных турбин немного разогнал гнетущее состояние, но ненадолго. Следующий лагерь был таким, как будто его оставили всего несколько лет назад. Сторожевые вышки, деревянные заборы, высокая стена из колючей проволоки. Кстати, ее здесь всюду полно, и вот что удивительно – она практически не заржавела. Колючка цепляется за заборы, вьется в траве, мешая ходить. В какой-то момент мне показалось, что она вот-вот наброситься на меня. Это произошло в тот момент, когда наша экспедиция разбрелась по лагерю среди бараков. Все фотографировали, занимались видеосъемкой, собирали экспонаты для музея. Чтобы экспедиционеры не попадали в объектив видеокамеры, пришлось отойти подальше. Я остался один. Какое-то мутное, липкое чувство мешало сосредоточиться на работе. Мне показалось что я заблудился, и никогда отсюда не выйду, и даже далекие голоса товарищей не спасали. Еще я никак не мог освободиться от ощущения нереальности. Наверное, также чувствовали себя люди, когда их по облыжным обвинениям бравые чекисты забирали ночами из теплых постелей чтобы потом расстрелять или превратить в рабов социализма.
  В какой-то момент чувства притупились. Бараки, бараки, домики для охранников, неплохо сохранившиеся высокие входные ворота, отделяющие один мир от другого, проходная, работающие запоры. Но вот ноги меня вынесли на очень хорошо сохранившийся домик с облупившейся побелкой. Сразу вспомнилось давнее интервью с Александром Добровольским. В 1989 году, он вместе с несколькими энтузиастами, на велодрезинах прошли от Игарки до Салехарда. Тогда он рассказал, какое гнетущее впечатление у них вызвали бараки усиленного режима, или в просторечии БУРы, куда отправляли строптивых. Они еще долго удивлялись, почему они сохранились так хорошо.
  Значит вот как выглядит печально знаменитый БУР. Несколько крохотных камер, в коридорчике одна железная печка, которая не могла их согреть. Маленькие, зарешеченные окна, нары и толстые двери. На стенах плохо видимые надписи. Я никогда не страдал клаустрофобией, но здесь мне стало очень нехорошо. Спасла только работа, нужно было снимать. Но вот когда я зашел в камеру, и захлопнулась дверь, мне стало совсем невмоготу, сдавило плечи и голову, чувства умерли, остался какой-то иррациональный страх. И как было приятно выйти наружу.
Сторожевые вышки – вот вечный символ любого концентрационного лагеря, тоталитарной системы. Когда я осторожно забирался на нее, ступеньки сильно подгнили, и в любой момент можно было загреметь вниз, я старался почувствовать себя с другой стороны – охранником. Чтобы понять и объять всю лагерную картину жизни целиком. Наверху даже сохранились крепеж для пулемета. Но и сверху картина была все такой же безжизненной, даже несмотря на то, что солнце ярко блестело в сохранившихся окнах. Пожалуй, это было единственно яркое пятно среди серого унылого лагерного безмолвия.
  Вертолетчики нас торопили, заканчивался световой день. Трудно передать словами ощущения, которые охватили меня, когда вертолет несся обратно. Здесь было и негодование, за что людям выпала такая жестокая судьба; и недоумение, как они смогли здесь выжить; и облегчение, что мы вырвались из этих лагерей и судьба хранит нас от такого ада; и удовлетворение, от хорошо выполненной работы.
  На следующий день погода снова разродилась туманом, горизонт скрылся, как история нашей страны. Но вот впечатления до сих пор остались яркими, как, наверное, воспоминания тех, кто сидел на стройке № 501. Не верю я, что время их лечит, такую жизнь невозможно забыть.


Яндекс.Метрика
Яндекс.Метрика
Поиск
Назад к содержимому | Назад к главному меню