ГУЛАГ. 501-я стройка - UNREGISTERED VERSION

Перейти к содержимому

Главное меню

Две зоны

БИБЛИОТЕКА > Статьи

Во время Великой отечественной войны на фронт попадали по-разному. По-разному и возвращались домой. Кто-то гордо позвякивал медалями и орденами, кто-то, тихо передвигаясь на костылях, возвращался к мирной жизни. А были иные, кто не по своей вине не дошагал до Берлина, и для кого ужасы не закончились после Победы. О них как-то не принято вспоминать, а ведь таких воинов в нашей стране было много. Для них война закончилась самым неожиданным образом. Этих советских солдат и офицеров просто-напросто забирали из окопов, блиндажей и отвозили в советские концентрационные лагеря.
С началом войны, кровавая машина репрессий практически остановилась. На фронтах не хватало людей, а многочисленные «враги народа» рвались из лагерей на войну. Начиная с середины 1943 года, когда стало ясно, что «победа будет за нами, и враг будет разбит», чекисты вернулись к привычному делу, то есть поиску неблагонадежных. Лазарь Шерешевский в полной мере прочувствовал всю абсурдность ситуации, когда человеку, честно сражающемуся за Родину, вдруг бросают в лицо страшное обвинение – «враг народа». А то и еще хлеще – «сын врага народа». Дело в том, что отец Лазаря Вениаминовича был осужден и расстрелян в 1938 году, а ярлык «сына врага народа» можно было снять только отказавшись от отца.

Шерешевского призвали в армию в 1943 году, когда ему исполнилось семнадцать лет, а так как он был образованным, закончил девять классов, то его послали служить в престижные по тем временам воинские части, так называемые ГМЧ – гвардейские минометные части. В просторечии они назывались «Катюша». Это были первые боевые ракеты недальнего действия, состав пороха и их принцип действия был строго засекречен. Чтобы секрет не попал в руки немцев, на каждой установке был установлен специальный самоликвидатор. А особый отдел проверял и перепроверял всех, кто служил в этих частях.

Я попал по недосмотру военкомата вероятно, а значит, особый отдел уже разобрался, что я за птица. С этой целью быстренько вокруг меня провокатора организовали, который заводил со мной всякие разговоры. И потом писал в доносах об этих разговорах, приписывая их мне. Так состряпалось дело, о том, что я занимаюсь антисоветскими разговорами.

Во время следствия Шерешевский потребовал, чтобы стихи, которые он якобы сочинил, проверила экспертиза на предмет авторства. К большому неудовольствию органов было доказано, что стишки сочинял сам провокатор. Шерешевский заметил, что стихи этого человека, были, мягко говоря, плохими, если бы были хорошими, то может, не так обидно было бы за них сидеть. Несмотря на это, Особая тройка дала ему пять лет лагерей и три года поражения в правах. Не забыли и провокатора, дав ему три года. Но об этом он узнал только в пятьдесят пятом, во время реабилитации. Возле кабинета следователя он встретил своего давнего недруга. Лазарь Вениаминович вспоминал, что этот человек, получив повестку к следователю, пришел с мешком сухарей, уже ни на что не надеясь. А следователь боялся их оставить с глазу на глаз. Но все эти встречи были много позже.

За мной, в расположение части, специально из Москвы, как за важным государственным преступником, приехал майор КГБ или МГБ, как тогда оно называлось, и быстренько меня под конвоем с нашей фронтовой землянки забрали. Это уже в сорок четвертом году было. Изъяли меня из этой воинской части в лагерь. Привезли в Москву, в подвал контрразведки, потом в Бутырскую тюрьму, потом меня судил военный трибунал. Начало срока я отбывал в подмосковном лагере, недалеко от Москвы. Нечто вроде известной “шарашки” описанной Солженицыным.

Сначала, как доставленный с Краснопресненской пересылки, я был на так называемых общих работах, то есть катал тачку, разгружал вагоны с гравием, шлаком, щебнем. Работал на строительстве. Потом, с помощью друзей по бараку, которые сидели со мной вместе по политической статье, но были гораздо старше меня, в основном это была публика инженерная, устроили меня в конструкторский отдел этого предприятия, которое лагерь обслуживало. Я там работал чертежником, а потом, поскольку я тут занимался немного  литературой, искусством, в сорок седьмом году стал работать заведующим литературной частью. Был такой, обслуживавший все подмосковные лагеря ансамбль. Значительную часть людей этого ансамбля естественно составляли не уголовные заключенные, а политические заключенные. Из числа профессиональных артистов, музыкантов, либо попавших в плен, либо обвиненных по 58-ой статье в антисоветских разговорах, либо в чем-то еще. Ну, например, у нас в этом ансамбле был человек, который был арестован одновременно с известным киносценаристом Каплером, которого, как известно, Сталин и Берия арестовали за то, что он ухаживал за дочкой Сталина Светланой. Но поскольку дело состряпать на одного Каплера было неудобно, то им состряпали групповую антисоветскую группу. Арестовали самого Каплера и всю его киногруппу, которая в это время была на фронте. А киногруппа кроме Каплера, руководителя и сценариста, состояла еще из режиссера-документалиста Михаила Слуцкого, впоследствии, кстати, Лауреата Государственной премии и кинооператора Гриневицкого. Их всех троих посадили. Каплера отправили в Воркуту, а вот Слуцкий оказался у нас, в ансамбле. А их кинооператор Гриневицкий, я не знал о его судьбе, а через несколько лет я его встретил в Салехарде, где он работал фотографом, будучи туда сосланным. Так что как видите, все это было довольно интересно.

Весной 1947 года по всем лагерям Советского Союза был брошен клич, нужны добровольцы из заключенных для строительства новой железной дороги на Крайнем Севере, которая должна была соединить центр страны с восточными регионами.

Почему рассчитывали, что заключенные поедут добровольно? Поскольку стройка тогда считалась первоочередной и стратегически важной, там ввели так называемые зачеты. То есть если перевыполняешь норму, то тебе один день заключения засчитывался за два, а то и за три. То есть заветная мечта каждого заключенного поскорее выйти на свободу, была ближе к осуществлению именно здесь. И целый ряд заключенных согласился и добровольно поехал. Ну, что значит добровольно, ехали-то они как заключенные. То есть опять пересылка, опять этот многодневный тяжелый этап в товарных заколоченных снаружи вагонах. Через пол страны. Ну, вот мы, например, ехали восемнадцать дней в общей сложности, от Москвы до Печоры. Зимой. Правда, вот наши заключенные, которые работали в ансамбле в этот первый поток строителей новой трассы не попали. Но, в начале сорок восьмого года пришел приказ Берии: из лагерей расположенных в центре России, в частности в районе Москвы, всех политических заключенных вывезти. И вот в феврале сорок восьмого года у нас половину, если не больше, этого ансамбля, чохом погрузили в грузовики, отвезли на Краснопресненскую пересылку, где готовился большущий этап на пересылку, которая тогда находилась на станции Печора для строительства этой новой дороги.

Почему Печорской? К тому времени была построена Печорская железная дорога, то есть линия Котлас — Воркута. Станция Печора была одной из главных точек на этой дороге. А строительство новой трассы располагалось первоначально в поселке Абезь, недалеко от Печоры. Вот эта Абезь была центром организации которая называлась “СУЛЖДС” – Северное Управление Лагерей Железнодорожного строительства. Поскольку в Абези был театр, то нас по специальной разнарядке сняли и привезли туда. Не всех конечно. Дело в том, что в течение сезона сорок седьмого — сорок восьмого года эта новая дорога  уже частично была построена. От станции Сейда, а еще точней от разъезда который назывался Чум, пошла на восток трасса, в сторону Полярного Урала. Там уже были построены станции: Предузловая, Хорота, Елецкая, Полярный Урал, и где-то вот в районе Полярного Урала линия построенной дороги обрывалась. В течении сезона сорок восьмого года, вот в летний сезон, полагалось от Полярного Урала перевалив хребет по долине реки Собь, вывести дорогу к станции Обская и от нее пятнадцатикилометровую ветку к берегу Оби к Лабытнангам.

К тому времени когда мы там появились туда уже были завезены люди стройматериалы. Завозили их как правило летом по рекам. И обустраивались по лагерному. Первым делом, трасса уже была, так сказать, геологами и геодезистами подготовлена. Первым делом вбивали колышки, и заключенные ставили ограду из колючей проволоки, то есть сами себя огораживали, и внутри этой ограды строили первоначально землянки. Стройматериалом для них были куски, брикеты мха, вырубленные прямо вот из тундровой почвы. Ну, и строили, значит, домишки для конвоя, для лагерного начальства, для всяких складов и так далее. Строительство, начиналось, конечно, не с самой железной дороги, а с подготовки насыпи. Насыпь эту сначала сыпали под грузовики-самосвалы, которые из карьеров, расположенных в предгорьях Полярного Урала, возили гравий, щебень, песок, в общем все то что нужно для строительства железной дороги. Ну, привозили так же детали, так называемых искусственных сооружений: всяких путепроводов, мостиков, труб, ну и так далее. Заключенные жили в этих страшных мшистых продуваемых землянках. И понемножку, по мере привоза стройматериалов, начинали там обустраиваться, ну, сооружать бараки, которые уже стали более стабильным, более постоянным местом размещения заключенных.

Трасса эта считалась важной, поэтому питание там было несколько лучше, чем в других лагерях нашей великой страны. Но были очень тяжелые бытовые условия. В этих бараках нары, ну, в тундровой зоне с лесом плохо, поэтому нары были сделаны из жердей, настланных на подстилку. А постели, пока не давали. Человек на своей телогрейке, или бушлате на своей жердястой кровати, должен был после многочасового рабочего дня, промокший, промерзший, должен был как-то отдыхать.

Мы, работавшие лагерном театре, составили передвижную группу, которая должна была обслуживать заключенных вот на этих колоннах. Как вдоль уже построенной трассы, так и дальше, где железной дороги еще не было. Поэтому в нашем распоряжении летом сорок восьмого года было два вагона, которые подцеплялись к товарным составам. И двигались, значит, на Север, вдоль этой трассы, обслуживая заключенных на этих колоннах. Трасса кончалась в районе станции Собь,  дальше шел разъезд Медвежий, Подгорная, Обская, Лабытнанги, там еще была только автомобильная трасса, где ездили самосвалы. И мы на этих самосвалах тоже путешествовали по этим колоннам. И к июлю сорок восьмого года, на попутных грузовичках, на самосвалах, в общем на чем придется мы выкатились на Лабытнанги. Там не было никакой дороги. Примерно в июле 1948 года мы приехали в Салехард.

Мы вышли на дощатую пристань на Полуе. Улица, по-моему, называлась тогда Набережная или Прибрежная. Не знаю как сейчас, но тогда она была вымощена брёвнами, и это было великое счастье. Мы, запертые в лагерях, ничего не видевшие кроме лагерных посёлков, вдруг увидели странные вещи, от которых мы давно отвыкли. Например, магазин, аптека, вывески, базар. Были каникулы в салехардских учебных заведениях. Поэтому мы жили в общежитии, в культпросветшколе, медучилище и так далее, выступали в окружном Доме культуры и имели большой успех. Там шли спектакли, концерты. Конвой у нас был лёгкий, вообще, когда мы давали концерты для вольнонаёмных, мы конвоиров ставили у дверей контролёрами, проверять билеты. Так гастролировали мы недели две, потом уехали обратно.

Осенью, театральная труппа вернулась с гастролей в Абезь. Здесь они узнали, что их собираются отправить в Новый Порт. Первоначально туда собирались тянуть железнодорожную ветку, так как планировалась стройка морского порта. В ноябре на самолете ЛИ-2 часть труппы доставили в Новый Порт. Здесь им крупно повезло. Несмотря на то, что вместо запланированных двух недель, они там застряли до весны. Дело в том, что самолет, на котором их должны были вывезти обратно, разбился в горах Полярного Урала. Они даже вышли его встречать, но он пролетел мимо, так как получил приказ забрать людей из Мыса Каменного. На следующий день люди узнали, что произошла авиакатастрофа, погибло около двадцати человек. Их долго искали, самолет, вылетевший на поиски, тоже разбился, правда, летчики выжили. Руководство стройки приняло решение, запретить полеты самолетов через горы в зимнее время. И только в конце марта артисты вернулись, но привезли их в Салехард, через Полярный Урал полеты всё еще были запрещены.

Самолеты пришли не только за нами. Дело в том, что пока мы там куковали, зимовали в Новом Порту, на верхах приняли решение об изменении маршрута этой железной дороги. И вся эта ветка: Щучье, Новый Порт, Мыс Каменный была закрыта, хотя ее еще в общем-то по серьезному и строить не начинали. Была жутка морозная вьюжная зима. Работы практически не было. Лагеря не работали, в сущности, что было делать-то. Из Салехарда в Абезь мы добирались уже, наземным, так сказать, путем. Ледовая трасса Лабытнанги—Салехард, вернее даже не Салехард, а Лабытнанги—мыс Корчаги, уже не действовал — это был март. Мы на автомобилях доехали до Лабытнаног, а из Лабытнаног уже поездом, значит, через Сейду в Абезь. И узнали, что вся эта наша стройка делится на две. Часть заключенных переходит в распоряжение Обского лагеря, с центром в Салехарде. Этим лагерем командовал, начальник такой Самодуров, вот. А часть, во главе с самым главным первым начальником этой стройки Барабановым переходит в строительство 503 с центром управления с начала в Игарке. Игарка, она на восточном берегу Енисея, была основным узлом, откуда должны были повести дорогу навстречу Салехардской линии.

Театр, в котором мы работали, тоже разделился. Большой был театр, там около двухсот человек работало, там была группа оперно-опереточная, группа драматическая, вот наша группа была эстрадная, разделились. Оперетта и драма поехали в Игарку, а мы поехали в Салехард, во второй раз. Вот в конце апреля 1949 года мы по полой воде, которая взошла поверх обского льда, пешком, всякие там реквизиты, инструменты и прочее на лошадях, на санях, по полой воде, по льду, по снегу шли полдня от Лабытнаног до Салехарда. Нас там и водой заливало и скользили мы и падали. Мучились мы страшно, но перешли, хотя нам рассказывали страшные истории, что у салехардского берега вышел на лёд трактор, и он провалился. Но, в общем, где-то 28 или 29 апреля, как раз в канун 1-го мая мы пешком из Лабытнаног пришли в Салехард.

Мы приехали в Салехард как эстрадная группа с таким лирическим эстрадным первомайским концертом. У нас были певцы, танцоры, конферанс, драматические сценки и всякое такое прочее. Выступили 1-го мая на концерте, который состоялся в доме культуры рыбкомбината. Ибо тогда строительство базировалось на этом берегу Шайтанки. И наш концерт очень не понравился политотдельскому начальству. Они считали, что концерт был недостаточно идеологически выдержанный. Нас крепко за это ругал политотдел. Нам предложили срочно пополнить наши номера более идеологически выдержанным репертуаром, который мы в совершенно в штурмовом, бессонном, круглосуточном порядке готовили между 1-ым и 9-ым мая, что бы в День Победы мы выступили более идеологически обоснованным. Это было сделано — выступили.

Салехард раньше был городом довольно тихим, где жило местное население, работал рыбоконсервный комбинат, судорембаза, комбинат бытовой, промкомбинат, ну и всякая мелкая промышленность, которая обслуживала местные нужды. Кроме того, он как окружной центр, еще был культурным центром. Там было фельдшерско-акушерское училище, оленеводческий техникум или зооветеринарный техникум, его называли олентехникум. Культурно-просветительная школа, педагогическое училище с интернатами, они были рассчитаны на то, что бы принимать ненцев, обучать ненцев. Там был окружной дом культуры или как его называли ОДКНС, Окружной Дом Народов Севера, вот. И, вот начиная с весны сорок девятого года, Салехард стал сильно преображаться. Раньше из репрессированного населения в Салехарде были только ссыльные. Они давно там жили, начиная с двадцатых годов, да и еще при царе в Обдорск ссылали, чуть ли не со времен протопопа Аввакума разных неугодных людей. В советское время туда ссылали бывших белогвардейцев, оппозиционеров. Во время войны туда ссылали переселенцев из западных областей: с Украины, с Белоруссии, с Прибалтики, из Молдавии. Затем немцев Поволжья частично, немцев живших в районе Ленинградской области, калмыки даже там попадались. В общем, довольно пестрый винегрет, но это были ссыльные, не заключенные. Они жили в Салехарде и  окрестностях без права выезда, но не за колючей проволокой и не в бараках и работали на местных предприятиях. Ну, скажем, на рыбоконсервном комбинате, по-моему, большая часть рабочих — это были ссыльные.

Тут началась строительная лихорадка. Раньше через Шайтанку существовал только пешеходный, хлипкий такой мостик. А с появлением 501-й стройки построили капитальный автодорожный мост, выше по Шайтанке, к району нового аэродрома. В Салехарде появились лагеря.

В районе рыбкомбината появился КОЛП – Комендантский отдельный лагерный пункт, где жили заключенные, обслуживающие Управление строительства, инженерный состав и так далее. У мыса Корчаги появились лагеря Мостостроя, потому что предполагалось сделать и, сделали уже, паромную переправу через Обь. Она работала, не знаю как сейчас. Там была насыпь, были рельсы, были пригнаны два парома, которые брали, по-моему, по 36 железнодорожных вагонов. Но это все было позднее.

Затем стали строиться лагеря в самом Салехарде у пристани. Был, может и сейчас еще существует, так называемый ДОК – деревообрабатывающий комбинат. Вот весь этот комбинат был передан строительству и был превращен в лагерь. Там поселились заключенные. И дальше лагерные точки стали возникать, людей забрасывали по воде, вдоль правого берега реки Полуй. Вверх по течению реки, до станции Полуй, еще там была станция Поречье, я не знаю, существует ли она, там должна была идти начальная часть будущей трассы. Затем с выходом на Надым, затем она должна была пересечь реки Надым, Пур, Таз и двинуться дальше на восток к району Игарки. Туда уже по воде стали забрасывать заключенных, там образовались лагерные колонны и лагерные отделения.

А нашего брата, так сказать связанного с театральными делами, поселили в лагере, в самом Обдорске. Вот именно в этом ДОКе, деревообрабатывающем комбинате, внизу, совсем рядом с пассажирской пристанью.

Она была там внизу, как раз под местом, где был садик, стоял обелиск. Там такой откосик и садик, спускалась вниз вымощенная бревнами улица, которая практически была продолжением улицы Ленина, внизу еще баня была. А обелиск там стоял очень странный. Небольшой каменный обелиск стоял, о котором ходили легенды. Одни утверждали, что этот обелиск стоит как раз на том месте, где проходит Полярный Круг. Другие утверждали, что это то место где был схвачен царскими войсками в восемнадцатом веке Ваули Пиеттомин или Ваули Ненянг предводитель восстания ненцев, которые как-то примыкали к пугачевскому движению. Вот такие, значит, разноречивые слухи об этом каменном обелиске. Насколько это все правда, мне трудно судить. Там был чахлый парк, сверху можно было смотреть на Полуй, пароходы. Это был такой островок отдыха и культуры в Салехарде.

Когда появился наш коллектив, то он влил, большую, свежую струю в культурную жизнь Салехарда. Наши артисты выступали на сцене Окружного Дома культуры, пока строился новый. Сначала дом Политпросвета, а затем собственно театральное здание туда вверх, вверх, значит, по Республике, где строился новый поселок строителей. Там строились лагеря и жилые дома для вольнонаемных сотрудников, школа, клуб, театр. Там же Управление строительством потом было построено, а сначала оно размещалось на том берегу Шайтанки, где рыбкобминат, занял здание школы или техникума. Там выше комбината, по направлению к мысу Корчаги было деревянное здание, где по началу размещалось Управление стройки. Стройка вообще сильно потеснила Салехард, сначала заняли помещения для себя, временно. Потом свой поселок построили. Но стройка была богатой, она поддерживала городское хозяйство. Вот мост построила, за счет стройки заключенные отремонтировали Дом культуры.

В 1950 году отмечалось 20-летие создания национальных автономных округов. Стройка обязалась провести ремонт Окружной дом культуры народов Севера, построенный еще в 30-х годах, к юбилею за то, что город предоставлял в первое время помещения. И подготовить концерт. По этому поводу с привлечением вот нашего, арестантского театра и художественной самодеятельности Салехарда, да там много было самодеятельных интересных коллективов, в основном из числа студентов культпросветучилища, Оленьего техникума, фельдшерско-акушерской школы и так далее решили устроить большое праздничное представление, где отражалась бы история этой земли. Нынешнего Ямало-Ненецкого округа. Поэтому мне пришлось в Салехардском музее заниматься историей, так как мне, человеку, связанному с литературой, было поручено написать сценарий этого представления. Я уже тогда расконвоированный был, получил доступ в Салехардский окружной музей и его библиотеку, где стояли двенадцать роскошно переплетенных томов истории Карамзина “История государства Российского” в старинном дореволюционном издании. И туда я значит сунул свой нос чтоб попытаться найти источники говорящие об истории освоения этой Югорской земли. Там были разные сценки, были песни, стихи, пляски в общем целая, поэма. Нашли мы одну очень интересную вещь и ее инсценировали. В собрании сочинений Виссариона Белинского, изданных в XIX веке мы нашли рецензию на книгу автора, фамилию я его не запомнил. Книга называлась «Самоеды в домашнем и общественном быту», так вот Белинский изложил ее содержание. И мы сделали инсценировку: чум, сидят ненцы, ведут свои разговоры. Приезжает русский чиновник или купец, я уже не помню. Ну там много всего было. Вот так писался сценарий, и мы его показали по-моему 10 декабря 1950 года на цене окружного Дома культуры, с оркестром, музыкой, с элементами народных танцев и так далее. Как я узнал потом, через десять лет в шестидесятом году, когда исполнялось тридцатилетие округа, он был повторен силами самодеятельности. Но я к тому времени уже не жил в Салехарде.

Кроме этого мы давали концерты по всей стройке. В каждом лагере давали как минимум два концерта. Дело в том, что дело было летом, а там стоит полярный день. Поэтому заключенных заставляли работать днем и ночью. В две смены. Значит мы, условно вечером давали выступления для пришедших заключенных с дневной смены, а на следующий день — утром давали концерт для пришедших с ночной смены заключенных. На некоторых колоннах были так называемые клуб-столовые. В них, сооружалось подобие эстрады. А на некоторых и этого не было, поэтому давали концерт прямо в бараке. Отгораживали угол барака и превращали его в сцену. Зрители кто сидел, кто лежал на верхних нарах, нары-то двухэтажные. Были и другие фокусы, например, предлагалось устроить концерт для людей, которые работали в карьере. В обеденный перерыв. Тогда сценой служил борт грузовика или самосвала. Там происходило эстрадное действо.

Народу, конечно же, нравилось, это ж был луч света в темном царстве. Это было немножко прикосновение к жизни, к искусству, к музыке. Не забывайте, что тогда никакого телевизора нигде не было.

А вообще, это очень тяжелая работа, строить на севере железную дорогу. Много там всего было тяжелого и неприятного.

Ну, скажем, были там штрафные колонны, которые выполняли самую тяжелую часть работы. Вот тридцать пятая колонна в районе станции Хорота на западном участке дороги, там уже начинались отроги Уральского хребта, это была работа в каменоломнях. Из горной породы выковыривали огромные глыбы камней для железнодорожных сооружений

Туда попадали за всякие внутрилагерные провинности, значит. Там же было много уголовников и были внутрилагерные убийства, грабежи. Во всяком случае когда мы приехали на тридцать пятую колонну, то в протекающей возле колонны канаве валялась отрубленная голова нарядчика которого блатные ночью убили. Кроме этого на эту штрафную колонну ссылали заключенных заболевших сифилисом. Их там якобы лечили, но вообще заставляли выполнять самую тяжелую работу. Дело в том, что там были не только мужские колонны, но и женские. Был бытовой сифилис, были заключенные поступившие, уже туда поступившие с сифилисом. Да много чего там было. И туберкулез там был. И было некоторое количество заключенных, тогда за это судили, осужденных за гомосексуализм. При этом их ссылали в мужские лагеря, в мужские бараки, это называется: и щуку бросили в реку. Их наказывали за общение с мужчинами, судили за это, тем, что их помещали в барак, где находились одни мужчины. Кстати много лет не видевшие женского общества. Вот такие там были веселые дела. Ну, страшные истории, мне не все хочется рассказывать.

Светлыми моментами жизни был не только театр, но и учеба в вечерней школе. Это была еще одна возможность отвлечься от суровой жизни поселенца в Салехарде.

В вечерней школе были замечательные учителя. Я вспоминаю с большой теплотой нашего прекрасного преподавателя математики Сергея Ивановича Чемоданова. Это был просто энтузиаст математики. Он был очень скромным. Казалось, что он не имеет решительно никаких потребностей, кроме своей профессии. Математику он любил, знал и прекрасно нам её преподавал. И не только нам, он и в дневной школе работал.

Кстати, состав класса у нас был совершенно изумительный. Все, кто не доучился в своё время, и кому надо было получить аттестат зрелости, чтобы дальше продолжать образование. Среди учеников нашего десятого класса был первый секретарь Салехардского горкома комсомола. Был даже офицер,  сотрудник отдела кадров НКВД стройки. Были ребята из лагерной охраны, которые не доучились в своё время. И были ссыльные, и осевшие в Салехарде бывшие заключённые, как я. Очень пёстрый состав был нашего десятого класса. Тогдашнее население Салехарда всё было такое. Никаких конфликтов не было. Во всяком случае, в школе все мы были ученики и сидели за партами. Хотя там сидели бывшие заключённые вместе с офицерами НКВД.

Находясь на положении вольнонаемного, у Шерешевского были возможности для встречи с разными людьми.

Ещё один интересный человек жил в это время в Салехарде, на положении полуссыльного. Фамилия его была Гриневицкий. Валерьян Гриневицкий, он работал в фотоателье города.

Когда развернулось известное дело Каплера, которого преследовали за дружбу с дочерью Сталина Светланой, его решили посадить, но посадили не одного Каплера. Посадили всю их группу документального кино. Они были фронтовой киногруппой, где был Каплер – сценарист, Михаил Яковлевич Слуцкий – режиссёр и оператор Валерьян Гриневицкий. Их всех объявили участниками антисоветской группы и посадили. Кстати, Каплер работал сценаристом при Мосфильме. Он был автором таких известных фильмов, как «Ленин в октябре» и «Ленин в 18-м году». Каплеру дали пять лет, и отправили на Воркуту. Слуцкому, который вообще ни сном ни духом к истории этой со Светланой не был причастен, всё-таки посадили, дав всего три года. И он сидел в подмосковном лагере, работал в  ансамбле, где я с ним познакомился в 1945 году. И через несколько лет, оказавшись в Салехарде, я познакомился и с Гриневицким, который был сослан в Салехард за участие в этой же группе. Будучи кинооператором работал он естественно в фотоателье, поскольку киностудии в Салехарде не было. Прекрасный он был фотограф. И вот какая с ним была история. Евгений Ананьев, который много интересовался жизнью Салехарда и всех слоёв его населения, написал очерк об одном из полярных лётчиков, работавших в Салехарде. Очерк этот был напечатан в журнале «Огонёк» в 1952 году, по-моему, но нужны были фотографии этого лётчика. И фотографии сделал Гриневицкий, но так как он был человек «неблагонадёжный», то в «Огоньке» побоялись поместить его фамилию. Поэтому подписали псевдонимом «Фото В. Валерьянова». Гриневицкий недолго был в Салехарде, в 1953 году он уехал.

Однажды осенью 1949 года, когда я был в Игарке, в поездке по связям театральным, я познакомился с приехавшими в Игарку московскими кинодокументалистами, снимавшими по заказу правительства для специального показа репортаж об этой самой стройки. Их было три человека. Один главный администратор по фамилии Нейман, я не помню его имени, отчества. Оператор был Кочетков, брат известного в то время артиста Афанасия Кочеткова, и был ещё третий человек, который был наверно оператором или помощником оператора. Они приехали в Играку, где тогда был штаб 503-й стройки. Потом они, по-моему, поехали в Салехард. Они сделали хронику этого строительства. При этом заключённых переодели в приличную одежду, конвоирам велено было встать так, чтобы они в кадр не попадали. Это выглядело, как самоотверженный  труд молодых добровольцев, сооружающих заполярную трассу. Они его сняли, материал увезли в Москву. Там они его проявляли и монтировали. Конечно, его ни в Салехарде, ни в Игарке нам не показывали. Его должны были смотреть члены Политбюро, а меня тогда туда почему-то не включили.
Вот сам город на себе нес черты старого русского города. Мы приехали в город, как будто мы приехали в старую исконную Россию. В верхней части города сохранились дома XIX века. Они были построены из больших рубленых бревен, это были старые русские срубы. Там было много старых русских и северо-зырянских домов с рифлеными перегородочками между комнатами. Это был русско-зырянский стиль, восходящий, наверное, еще к XIX веку. Там же стояли амбары купцов.

Стояли остатки церкви, поскольку не было купола, это было единственное каменное строение в то время. Она была превращена в какой-то склад. Она стояла прямо напротив дома культуры и символизировала историю русской старины. Но были там и другие постройки. Вдоль берега Шайтанки, кажется улица Подгорная, там были песчаные откосы. Вот в эти откосы были врыты землянки, в которых жили люди, которые оказались в Салехарде не по своей воле. Туда же высылали Прибалтики, Западной  Украины, Бесарабии, немцев из Ленинграда. В первое время им приходилось ютится в этих норах. Поскольку спецпереселенцы высылались, в отличие от арестантов вместе с семьями, они стали строиться сами, и им помогало руководство. Строили двух, четырех квартирные домики. В этих домиках должны были быть комнаты, где жили бы отец, мать, дети. Это были семейные поселки, в районе Комбината. Я одно время в таком домике снимал жилье на улице Лермонтова.

Комбинат казался островком другой эпохи, по сравнению со старым Обдорском, который стоял на другой стороне Шайтанки.

В Салехарде тех времён жилось очень бедно. Был чёрный хлеб в продаже. Карточек уже не было. Были консервы. Очень много рыбных консервов нашего Салехардского рыбокомбината: муксун, сырок, нельма. Вся продукция. Оленье мясо, но оленье мясо было, в основном, на базаре – ненцы привозили. Мы покупали.

Уехал я из Салехарда в 1953 году, как отпустили, так и уехал. 5 марта умер Сталин, а 27 марта была объявлена амнистия, по которой с лиц с пятилетним сроком, отсидевшим этот срок, снималась судимость.

Как раз в 1953 году я закончил десятый класс вечерней школы, получил аттестат зрелости и уехал в Горький. Там жила моя мать, там поступил в университет.

От Печоры до Надыма, вместе с театром, где таких как он было около двухсот человек, вот путь зековской славы Лазаря Вениаминовича. Он говорит, что и на воле было ненамного легче, поэтому он и назвал один из своих стихов «Две зоны». С тех пор Лазарь Вениаминович ни разу не был в Салехарде. Но все события, плохие и хорошие, хранит его память, иногда выплескиваясь в воспоминаниях и стихах.

Всеволод ЛИПАТОВ

Яндекс.Метрика
Яндекс.Метрика
Поиск
Назад к содержимому | Назад к главному меню